До станции нашей дорога знакома слушать

Кадышева Надежда - Деревенская дорога Текст песни

лый цвет лица его показывал, что оно давно знакомо с закавказским солн- благодаря отливу снегов, (мы легко могли различать дорогу, которая всё За неимением комнаты для проезжающих на станции, нам отвели ноч- . смотреть, есть ли у них корм, и притом осторожность никогда не мешает. От станции нашей дорога знакома, Исхожены здесь все тропинки-пути. К родному крыльцу деревенского дома. Веди меня,сердце,как в детстве веди. От станции нашей дорога знакома, В края луговые уводит дорога, Слушать онлайн Золотое кольцо Деревенская дорога на Megalyrics — легко и.

Помолчал, подумал и добавил: Обязать я не имею права, но, если не придете, будет, этсамое, нечестно. Жду вас после новогодних праздников… на какое же число назначить… пусть будет, для симметрии, седьмого января.

Так сказать, от Рождества до Рождества. Подошел к холодным окнам и раздернул затемняющие шторы. При этом слишком резко поднял руки, повернулся — я увидел в вороте рубахи золотой нательный крест. Старинный, на тонком плетеном шнурочке. И это было как масонский знак, как тайное послание: Седьмого января он появился ровно в десять. Раздал машинописные вопросы, перед собой поставил термос, развернул газетку с бутербродами.

В аудитории запахло колбасой, отвратительным зеленым сыром и лимоном. Сумалей подливал себе чаю, недовольно жевал бутерброд и капризно мучил аспирантов. Дайте полифункциональное определение средневекового города. Был список обязательной литературы. Какие работы Аделаиды Сванидзе о городе и бюргерстве вы знаете? То есть не читали. Понятно… Да, это не по курсу философии. Над крышкой термоса клубился пар. От гигантского окна тянуло холодом, стекло изнутри обрастало мохнатым узором, город был подсвечен розовым морозным светом.

Сумалей демонстративно не спешил; моя очередь подошла к полудню. А что вы, Ноговицын Алексей, э-э-э, Арнольдович, смогли вынести из моего курса? Отвечать Сумалею — все равно что бить мячом в глухую стену: В чем заключался смысл знаменитой надписи над конхой центральной апсиды в киевской Софии?

Что по этому поводу сказано в статье Аверинцева? Где статья Аверинцева опубликована? Ладно, это вы знаете. Попробую спросить иначе… Погоняв меня по всем вопросам и вымотав до основания, как зайца на псовой охоте, Михаил Миронович кивнул: Опять воткнул в меня свой долгий непонятный взгляд.

И вдруг добавил полушепотом, чтобы не привлечь стороннего внимания: В коридоре присесть было негде: За окном постепенно темнело, снег завихрялся, плотную завесу раздвигали фонари, редкие прохожие, нагнув заснеженные головы, упрямо пробивались сквозь метель, как восточный караван сквозь песчаную бурю. К шести аудитория освободилась лишь наполовину; метель утихла, образовались легкие сугробы; в десять вечера из аудитории вышел бледный Сумалей с черным портфелем под мышкой и торопливо направился к лифту.

Но я уже ничего не соображаю, день выдался долгий, сами видите. Завтра кафедра, подтягивайтесь к двум, и поболтаем. Мне показалось, что М. Двери лифта сомкнулись, как смыкаются на службе Царские врата; лифт почему-то отправился вверх, огонечки на панели замигали — девятый, десятый, одиннадцатый: Назавтра в душный кафедральный кабинет входили сгорбленные профессора со свекольными гладкими щечками, в полосатых старомодных тройках.

Они усаживались в первый ряд и с важным видом говорили о лекарствах. Я ждал Сумалея, но тщетно. Я оказался в ловушке: Заседание закончилось к шести. Я спросил веселую упитанную лаборантку, похожую на молодую попадью с картины передвижника: А вы поезжайте к нему, все так делают. Вот адресок, сможет — примет, нет — не повезло. Отыскав сумалеевский дом, я бессмысленно и долго жал на кнопку. На всякий случай дернул ручку — Сезам отворился. На кухне приятно гремели посудой и негромко мурлыкало радио.

Не получив ответа, громко хлопнул дверью. На меня внимания не обратили. И лишь тогда услышал возмущенный голос Сумалея: Правильно будет — извините! Повесьте пальто, Ноговицын, все тапочки у нас на нижней полке, выбирайте. Михаил Миронович сидел на кухне, довольный жизнью и почти веселый — никаких следов обещанной болезни.

Огромное старинное окно выходило на церковь, нечетко высвеченную фонарями, самоварным боком выпирал центральный купол, остальные купола, поменьше, окружали его, как голубые чашки. Крохотная, похожая на канарейку жена суетилась у плиты. В центре круглого стола стояла красная эмалированная кастрюля, в старинном соуснике со сколотым краем густела сметана.

Пахло плотно промешанным фаршем и вареной капустой. Заодно и вас проверил. Есть, тыкскыть, званые, а есть призванные. Милости прошу, помойте руки, оба заведения направо, встык, а потом присаживайтесь с нами вечерять. Анна Ивановна соорудила славные голубцы. Анна Ивановна пошла за тарелкой; кажется, она привыкла к необъявленным визитам. Я смущенно подсел, мне положили на тарелку толстый голубец, выдали вилку и нож и продолжили семейную беседу. Не подстраиваясь под.

Беседа заключалась в том, что Сумалей без остановки говорил, а жена его безмолвно слушала. Он рассуждал о каких-то старинных знакомых, которые решили эмигрировать в Израиль. Я так и не понял, осуждает их М. Голубец был сочным и мягким, сметана свежая, наверное, с базара; ел я с удовольствием и от этого стеснялся еще сильнее. Ну что же, если все сыты-довольны, пойдем в кабинет, на два слова. В кабинете я был подвергнут допросу. Что привело на философский.

Журнальный зал: Октябрь, №3 - Александр АРХАНГЕЛЬСКИЙ - Бюро проверки

Что думаете о спорах Сахарова с Солженицыным. Как случилось, что не знаете Кьеркегора. Я отвечал, как солдат на плацу, — четко, не пытаясь уклониться. Закончив испытательный допрос, Сумалей умолк. Через пять минут очнулся, словно вынырнул из летаргического сна: Думается мне, как нынче говорят советские начальники, что мы и вправду с вами можем посотрудничать.

И вот вам первое задание… рискованное, прямо скажем. Вы статейку в аспирантский сборник сдали? Но я уже ее перепечатал! Это очень хорошо, что задержались. Потому что мне нужна одна цитата. Но не сегодняшнего и даже не вчерашнего. Я предпочел бы позднего Плеханова или, там, какого-нибудь Германа Лопатина. Примерно вот такая, понимаете? Польщенный сумалеевским доверием, я решил слегка поумничать и произнес: Может, поискать у Дьердя Лукача? Лукач слишком долго жил.

Он помер лет десять назад, если не позже. Главное же — найти? Если вы припишете цитату Лукачу, вас архивисты зажопят. Подредактируйте и приведите их в статье. Повесьте ссылку на какой-нибудь архив: Главное, чтоб фонд такой существовал. Опись, номер папки, лист. Нужно прикрыться хоть Карлом, хоть Фридрихом, хоть банным листом.

Вообще ничего, ни одной завалящей цитатки. А выйдет ваш ротапринтный сборник, радость складских помещений, и я смогу на вас сослаться: Сумалей изменился в лице. Словно запер его изнутри. Складки разгладились, губы слегка растянулись, проявилась отстраненная улыбка. Он встал и в полупоклоне указал на дверь.

Надеюсь, разговор останется между нами, но как вам будет угодно. Так я заслужил доверие Учителя. И сложную, изменчивую дружбу. Времени было навалом, риск не застать его дома активно стремился к нулю. Гулять он не любил и раньше, мол, в квартире воздух тот же самый, только с подогревом, а после кончины любимой жены в августе семьдесят девятого; как сейчас помню тот ужас Михаил Миронович ушел в полузатвор.

Добровольно перевелся в консультанты, отказался от единственного семинара, в МГУ появлялся нечасто — на кафедре, в парткоме, на защитах диссертаций и на редких заседаниях ученого совета. В магазин за едой посылал аспирантов, восторженные аспирантки в очередь готовили. Уточнив, где на Казанском камера хранения, я спустился в цокольный этаж.

Строгие вокзальные уборщицы швабрами гоняли воду по коричневому кафелю. Ведра были расставлены в шахматном порядке, чтобы тряпки было легче отжимать. В полуподвальном помещении с приземистыми потолками воздух разогрелся до предела и всосал водяные пары; было жарко и влажно. Везде висели одинаковые олимпийские плакаты на дорогой мелованной бумаге: Вопреки напрасным опасениям, возле камеры не гужевалась темная толпа; здесь не было ни худощавых азиатов, ни обильных телом молдаван, ни щеголеватых грузин в широких клешах, ни зачумленных рязанских дедков.

Старый седой кладовщик подхватил рюкзак и легко закинул на пустую полку. С семнадцати тридцати до восемнадцати перерыв, молодой человек. Не опаздывайте, молодой человек, чтобы не пришлось доплачивать, молодой человек. Избавившись от багажа, я налегке отправился пешком. Через пыльные Басманные и вялую Покровку, заставленную старыми домами, как тесный антикварный магазин комодами эпохи Александра III, в длиннохвостый Лялин переулок, а оттуда до Николоямской и вверх.

Вдоль тротуаров подсыхали тополя, на скамейках восседали злобные сторожевые бабки. Спокойная жара перерастала в пекло, на всех углах стояли белые нарядные милиционеры, похожие на сахарные головы. От Яузы дорога круто забирала вверх. Я знал, что старое название холма, Болвановка, было связано с татарским идолом, но Учитель резко возражал: Вы поняли, Лексей Арнольдыч? Я тормознул у киоска с мороженым: У стаканчика рифленые бока.

А вокруг оплывала Москва. Над раскаленной мостовой змеился воздух, сквозь него сомнамбулами двигались прохожие, весело бибикали машины, сворачивая к Котельнической набережной, от столбов тянулись дистрофические тени, солнце растекалось по фасаду низкорослого здания напротив. Сбоку от входа висела большая афиша, на которой пылали плакатные буквы: Спекули просили четвертной, что отдавало бесстыдством.

Но об этом спектакле ходили легенды: Я вышел на подмостки. Прислонясь — к дверному — косяку. У меня промелькнула счастливая мысль. Может быть, не жадничать сегодня? Ну четвертной, на двоих — пятьдесят. Наплевав на жеваные брюки и куртец, заявиться к самому началу, вычислить в толпе барыгу — расхлябанного, как на шарнирах, с уверенным и наглым взглядом. Войти по третьему звонку, пробуриться на свои места, смущая напомаженных интеллигенток и расплывшихся райкомовских мужчин, выдохнуть и затаиться в ожидании начала.

Мусе эта затея понравится: Когда я первый раз повел ее во МХАТ, она почти обидно усмехнулась: Нам, торгпредовским, как мясникам, несут билетики и книжки, а мы носы воротим, парикмахершам билеты раздаем… Но сидела в зале тихо, отрешенно. И вскоре сама предложила: Там Гафт играет в главной роли, а пьесу некий Рощин написал. Призналась честно — ничего не поняла, но впечатлилась. После чего напросилась на выставку и честно стояла на Малой Грузинской у картин недоступных художников.

Даже выписала толстые литературные журналы, хоть потом ворчала, что читать в них совершенно нечего, разучились современные писать, не то что были Толстой и Тургенев. И долго пытала меня: Мороженое было съедено, оставалось выпить газировки.

Упитанная продавщица выжала рычаг сифона; стакан был горячий, вода ледяная, мелкие пузырики шибали в нос… Я перешел дорогу. Нужно было что-нибудь купить М. В продуктовом было хуже, чем в гладильной, тетки прели в накрахмаленных халатах и высоких белых колпаках.

На сияющих стеклянных полках вместо бледно-желтых ежиков из комбижира, утыканных коричневыми спичками, красовалась тонкая нарезка сервелата, непривычным образом запаянная в пленку. Да еще какого сервелата! Финского, пурпурно-розового, с рябью! И прямоугольные коробочки с приклеенной прозрачной трубкой сбоку; я пригляделся внимательно — сок! Ничего себе, куда шагнул технический прогресс. И рядом железные желтые банки — это что ж, теперь такое пиво, без бутылок?

И яйца были в изобилии, и шестипроцентное густое молоко, и гранитное мороженное мясо, и дряблая, но изобильная треска, которая давно исчезла из продажи, уступив вонючей мойве, которую отказывались есть коты. Губы быстро растянулись, сжались: Прошу, прошу, что называется, давненько не видались, совсем забыли старика.

По комсомольской, так сказать, путевке? Даже не зашли, не попрощались. Росла баба Маня в большой крестьянской семье: А потом резолюция настань, и большеки приди.

Кадышева Надежда - Деревенская дорога

Скотину — в колхоз, и нас — тож, она там и подохни, и мы едва живы останься. Вышла замуж, дети пошли, работала с утра до вечера и в поле, и дома, одеяло выстегаю — продам, вроде и жить можно, а одеяло выстегать — это тебе не жуй-плюй.

Я слушал — она говорила. Один-то сын у меня с недохватками был, и пришли его в психколонию забирать, говорят: Ну да овца ягненка не кинет — я за ним поехай и вымоли его у начальника.

Осталась я одна с пятью человек кашеедников. В деревне только соплюки да бабы. Двоих моих меньших голод съел, а старший, что с недохватками-то, после больницы совсем плох стал, они там ему голову ох как сильно истяпали, он раньше веселый был, что ни скажешь — все смеялся, а тут сядет в угол, уставится в точку и смотрит, смотрит куда-то, куда нам глядеть заповедано.

Я, помню, тогда в поле была, девки прибежали, кричат, тетя Маня, ты что тута-то — у тебя сын удавился, у меня так руки-ноги и отнялися. Когда об муже похоронку получила, плакать уж сил не. Да только начал он ко мне родимый ночами приходить, сядет на кровать и так жалобно скажет: А я со страху знай себе заговор шепчу от упокойников: Двое у меня осталось: Вот теперя сижу — в окно гляжу: Места, по которым проходила электричка, были знакомы мне с детства.

А потом наступали летние каникулы и на станцию ходить не разрешалось — нечего тебе там делать среди пьяниц, и я бегал туда тайком со своими деревенскими товарищами — двумя Сашками и Андреем — стрелять у подвыпивших мужиков и дачников деньги на мороженое, лазить по пустым товарнякам или смотреть, как на перроне дурачок Ваня, спустив штаны и с гиканьем хлопая себя по голым ляжкам, строит рожи пассажирам проносящихся мимо поездов. Еще нельзя было ходить без взрослых в лес, потому что нельзя, потому что это надо зарубить себе на носу, и тем слаще было улизнуть из дома и нырнуть в запретную чащу.

Мы вчетвером часами бродили по лесу, сшибая палками мухоморы, поедая пригоршнями землянику, чернику, втыкая веточки в огромные муравейники и наблюдая за вызванным переполохом, считая, кому сколько лет накуковала кукушка, и до хрипоты передразнивая эхо.

Иногда встречали мы деревенских, ходивших по грибы и ягоды, и они, хитро щурясь, говорили моим товарищам: Я и сегодня вспоминаю их слова с горечью.

Редко кто проходил мимо меня без шутки, разве что старушки да дед Николай, которого иначе как странным не называли. В странности его однажды убедились и мы: Мы было хотели его напугать, но не решились. Дождались, пока уйдет, и побежали посмотреть, что за дуб такой молитвенный, в деревне ведь народ был не так чтобы очень набожный, хотя образок в углу комнаты висел у многих. Ночью я долго не мог заснуть, все стояло перед глазами это дупло и казалось, будто кто-то глядит на меня оттуда и что-то шепчет, и я в ответ шептал что-то бессвязное.

Как недавно все это было и как давно! И было ли. Я представил себя героем романа девятнадцатого века, следующим по казенной надобности в город N и случайно проезжающим мимо своего разоренного временем и долгами, безвозвратно потерянного родового гнезда. Оставалось выйти из вагона и отправиться в деревню.

Земля пружинила под ногами, и внутренний голос, напоминавший голос учительницы начальных классов, говорил мне в назидание или в утешение, что так же пружинила земля под ногами наших предков и будет пружинить под ногами потомков, и пусть падут города, исчезнут страны, и пусть возродятся и снова падут и исчезнут, как исчезла твоя страна, в которой родился и вырос, и та далекая, уже заоблачная Россия, по которой беззаконно тоскует душа, пружине этой ничего не сделается, поэтому не вертись по сторонам и запиши в тетрадку: Ну до этого еще далеко, хочется думать, далеко, далеко-далеко забрел я в своих воспоминаниях: